410028, Саратов, ул. Советская, 20/28 +7 (845-2) 72-21-81 soyuzsaratov23@yandex.ru
Эмблема Союза писателей России
Саратовское региональное отделение
Общероссийская общественная организация
Эмблема Саратовского отделения Союза писателей России
Фонд президентских грантов Проект реализуется с использованием гранта Президента Российской Федерации на развитие гражданского общества, предоставленного Фондом президентских грантов

Иван Васильцов «ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК ВСЕМИ ЛЮБИМ». Непоумневший Чернышевский

Иван Васильцов «ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК ВСЕМИ ЛЮБИМ». Непоумневший Чернышевский

Светлой памяти Адольфа Андреевича Демченко
В самом начале сентября, когда начинается учебный год и прочие хлопоты, я обычнопробегаю мимо Чернышевского. В Саратове памятник ему стоит в самом центре, близ парка «Липки», называвшегося в девятнадцатом веке «общественным садом».Это получается само собой – мимо пролегают мои рабочие маршруты. Но Чернышевский для меня июльский писатель, летний.

Родился в июле, и первую букву, под диктовку отца, протоиерея Гаврилы Ивановича, вывел торжественно в июльский денёк, в родном флигеле на Сергиевской, и про несравненную свою Ольгу Сократовну – Волгу Саратовну, как её звали, шутя, родные за любовь к Волге – видел освещённой не июльским ли добрым солнышком? Ольга, она для Николая Гавриловича «не блеск молнии… не волнующее сияние солнца… не знойный июльский день в Саратове…», а«вечная сладостная весна Хиоса». Но возразите мне, что «не» здесь – лишь отрицание! А было ещё и такое, переправленное с весточкой из далёких-далёких тёмных и бесконечно зимних ссылок, признание: «…озарена Тобою жизнь моя».
Нет, это я субъективно, конечно. Разве отменить «10 мая, час пополудни», время, когда началась защита магистерской диссертации Чернышевского – да уж, потешился диссертант над учёными сухарями вроде Плетнёва или Никитенко. Для них, людей высочайшей образованности и блестящего, конечно, литературного таланта, эстетика Гегеля была священна. Да ведь и для Чернышевского – тоже. Просто он посмел отнестись к вечным законам гармонии как живой человек в живом изменчивом времени. И доказал, что жизнь и искусство взаимозависимы. («Поэт в жизни, потому что жизнь есть поэзия» – помните максиму гончаровского Обломова? Любопытная тут параллель, правда?) Или – зачем же всё о книжностях? – позабыть ли про январские салазки, мчащиеся по Бабушкиному взвозу вниз, к Волге, и отчаянно лавирующие там меж полыньями? А не салазки – так просто бочка, взятая «напрокат» (в буквальном смысле) у водовозов и ловко скользящая с ватагой мальчишек, возглавляемых Чернышевским, всё по тому же рискованному маршруту. Вот вам и «Николя», вот вам и близорукий «библиотечный мальчик», вот вам и «библиофаг» – «пожиратель книг». Да что вы! Чернышевский в юности был отличным гребцом, смело шёл на вёслах против настоящего волжского – не то что сейчас! – течения.
Так и хочется бросить по-журналистски эффектно: он-де всегда шёл против течения. Но лучше просто промолчу, остановлюсь на секунду у застывшей навеки бронзовой фигуры-громадины. Впрочем, застывшей ли? В монументальной бронзе вдохновенной кибальниковской работы есть какая-то необъяснимая летящая красота, разбежка мысли, порыв мечты. Чернышевский – он такой! Независимо скрещенные на груди руки,живой взгляд… Может, всё дело в магии места? Ведь именно здесь, в общественном саду, так любливал прохаживаться Николай Гаврилович, вернувшись наконец-то в родной Саратов. Здесь, неподалёку, и жил он – дом на Соборной, небольшая квартира во втором этаже. Планов было на годы – и словарь составить, и в местных газетах рубрики вести (под псевдонимом, ясно, чтоб никого не подставлять), и архив Добролюбова упорядочить… А жизни отпущенной оставалось – лишь месяцы. С июля – опять с июля! – и по октябрь…
Короленко впервые увидел Николая Гавриловича тогда, в то последнее саратовское лето и затвердил в памяти: «…когда я взглянул ему в лицо, – у меня как-то сжалось сердце: таким это лицо показалось мне исстрадавшимся и изможденным под этой прекрасной молодой шевелюрой.Всущности он был похож на портрет, только черты его, мужественные на карточке, были в действительности мельче, миниатюрнее, – по ним прошло много морщин, и цвет этого лица был почти землистый. Это желтая лихорадка, захваченная в Астрахани, уже делала своё быстрое, губительное дело».
И ещё пронзительное короленковское дополнение: разговор с Чернышевским, лично ему доселе незнакомым, «завязался… как-то сразу», как будто, пишет Короленко, «мы были с Н. Г. родные, свидевшиеся после долгой разлуки».
Прекрасно сказано! Подумалось сейчас: а ведь Чернышевский – это родной опальный дядька русской литературы, так и не вернувшийся к нам или вернувшийся лишь номинально из своих Иркутсков, Усольских солеварных заводов, Нерчинских каторг, Астраханских песков…Это в «Жизни Клима Самгина», горьковской повести, есть образ замечательный – ссыльный дядя Яков, вернувшийся под конец жизни из пустыни, где жил с дикарями и копал арыки. Теперь он седой, старый, брюзжащий, питающийся только чаем и рисом, и глохнущий от хины. Вернулся. Свалился на голову. А его «не ждали».Семья-то уже успела «поумнеть». «Одичали вы здесь, – качает головой дядя Яков. – А явочной квартиры, значит, нет. И кружков нет…» Емуотвечают: «Это теперь называется «поумнеть».
Не замечали? Чернышевский всегда где-то далеко. И роман его доставать с полки не с руки. И суждения его категоричны слишком. Ворчит себе там что-то, вечно недоволен, разочарован. Попробуй, заговори с ним – без вины виноватым станешь. Без вины ли?Да, жить рядом с ним – сложно. И мы просто, бывает, забываем или, скорее, делаем вид, что не помним родного нашегочужого дядьку. Николая Гавриловича – во все эпохи какого-то неуместного, неудобного, несвоевременного.
О несвоевременном и «непоумневшем» Чернышевском – несколько торопких карандашных набросков.

* * *
Говорят, у каждого писателя-поэта своя «Болдинская осень». У Чернышевского это время заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, в одиночной камере № 11, оказавшейся вполне пригодной для двух положений тела в пространстве. «Я… бываю исключительно только в двух положениях: сижу и лежу», – с иронией, конечно, говорил Чернышевский, привыкший, как истинный учёный-энциклопедист, упорядочивать факты.Здесь написан самый, пожалуй, противоречивый в истории русской словесности роман, вызвавший к повестке дня принципиально неустаревающий и принципиально же безответный вопрос. Роман, воспевающий эстетику действия, дающий алгоритм поступка. Какого? Благородного. Быть человеком учит Чернышевский, беречь в себе человека, не позволять унижать человеческое достоинство. У Пришвина – «неоскорбляемая часть души». У Чернышевского – неоскорбляемая камера. Что-что, а уж это-то у нас – да только ли у нас? – никогдане прощалось. Достоинство и свобода духа. Ни к какому топору никогда и никого Чернышевский не призывал, разумеется – это было бы примитивно и нелепо для такой масштабной фигуры. А вот изменить себя Николай Гаврилович ещё как советовал. Настойчиво! И серый пакет на снегу – нашёл же чиновник пропажу Некрасова, подобрал же, принёс на Колокольную! – учит тому же.
Чернышевский на романе, впрочем, не остановился. Здесь, в камере, родилась «Автобиография». Хорошая, кстати, вещь, трогательная. «Окна дома, в котором жили мы, выходили на Волгу. Всё она и она перед глазами…» – писал Николай Гаврилович, видя перед собой унылые стены да краешек неба в зарешёченном тесном окошке.
«Всё она и она перед глазами…»

* * *
Товарищ детства и отрочества Александра II поэт Алексей Толстой, оказавшийся на царской охоте рядом с императором, отважился сказать ему: «Русская литература надела траур по поводу несправедливого осуждения Чернышевского…». Император оборвал поэта: «Прошу тебя, Толстой, никогда не напоминать мне о Чернышевском!»

* * *
– Только послушайте, Иван Владимирович, нет, вы только послушайте: «Революционер-демократ прожил аж шестьдесят один год»… Посчитали и пожалели, зажился Чернышевский-то… И это в московской прессе такое насаждают. Люди прочтут и, пожалуй, согласятся – да, нормально, не тридцать же семь… А разве Чернышевский из шестидесяти одного чуть не тридцать на каторге не провёл?
Вижу: Адольф Андреевич Демченко, филолог от Бога, поднявший кропотливый неподъёмный труд – научную биографию Чернышевского, снимает очки и, качая головой, показывает на только что прочитанную газету. Он без галстука, в пиджаке, небрежно наброшенном на свитер. Адольф Андреевич возмущался подобными наветамичто ребёнок, мог часами говорить увлечённо, восстанавливая справедливость. И обязательно отзывался репликой, заметкой, статьёй в печати.Как-то Демченко разыскал в архивах записи Чернышевского, сделанные им в Петропавловской крепости. В этих записях, среди прочего, обнаружился список произведений, которые Чернышевский не рекомендовал читать гимназистам, считал, что их не следует «включать в программу», как бы мы теперь сказали. Потрясающе, но среди них, не рекомендуемых, оказалось гениальное лермонтовское «Бородино». Причём Чернышевский так и подчёркивал: гениальное стихотворение, но не для обучения. А расшифровок никаких не делал – не до того было перед гражданской-то казнью. И Адольф Андреевич предположил, что Чернышевский, возможно, имел в виду горестные для русских Платонов Каратаевых итоги войны – помните, конечно, печально знаменитый послевоенный манифест, где генералам и дворянам раздавались блага, а про крестьян замечалось вскользь, что они «да получат мзду от Бога». Печально, горько. И в шедевре Лермонтова эта горечь подсознательно заложена. Но понять это можно, лишь имея за плечами опыт, лишь с возрастом…
А вообще Чернышевский славным был наставником. Один из родоначальников учительской литературы, если вдуматься. Чернышевский и школа – тема ещё какая!Представьте только: весна 1851 года. Саратовская гимназия – как бы вы думали! – на Гимназической улице. Во втором кадетском корпусе появляется новый учитель русского языка и литературы, Николай Гаврилович. Он – действительно новый!Читает по памяти целые страницы из Жуковского, представляет в лицах героев Гоголя, говорит о вольной русской поэзии, упоминает Герцена. Его речь отличается плавностью и аристократической изысканностью построения фраз, вместе с тем – она проста и доступна. В каждом ученике видит он личность. Ветхий учебник отброшен в сторону, пожелтевшие его страницы заменены живым разбором литературных произведений, непосредственным общением. Новый учитель разрешает гимназистам разговаривать с собой наравне, он обсуждает вместе с ними животрепещущие проблемы современности. И вот уже любимого учителя словесности провожает домой чуть ли не весь класс… А заодно, как всегда это бывает, являются на уроки проверяющие. Да и как не заявиться? На уроках господина Чернышевского гимназисты не открывают учебников, всем классом обсуждают сочинения друг друга, спорят с учителем и, страшно подумать, высказывают своё мнение.
Вскоре выносится приговор сочинениям учеников Чернышевского. Хотя, конечно же – ему самому. Первый, наверно, в жизни, но далеко не последний.
«Представленные при донесении… сочинения учеников 6 класса вверенной Вам гимназии, были препровождены на рассмотрение к адъюнкту Казанского Университета Буличу, который ныне возвратил эти сочинения с следующим мнением, первое, Василия Михальского разбор повестей «Белкина (Пушкина)». Сочинитель кажется не имеет никакого понятия о том роде критики, которая называется историческою критикою, а потому его суждения совершенно произвольны, пусты и ни на чём не основаны, кроме его личных убеждений. Подобные же убеждения – плохой авторитет. Кроме того, резкость тона, необдуманность выражений, часто неуместные и натянутые остроты доказывают малую степень уважения со стороны критика к разбираемому им славному писателю. Молодой человек не так поступать должен. Суждения его должны быть девственно-чисты, а не щеголять претензиями на насмешливость и оригинальность».

* * *
А вот ещё два приговора. Скажем так – фрагменты приговоров разных эпох.
Первый – из царского времени.
«Обращаясь затем к определению степени предлежащего Чернышевскому наказания, сенат находит, что Чернышевский, будучи литератором и одним из главных сотрудников журнала «Современник», своею литературною деятельностью имел большое влияние на молодых людей, в коих, со всею злою волею, посредством сочинений своих развивал материалистические в крайних пределах и социалистические идеи, которыми проникнуты сочинения его, и, указывая в ниспровержении законного правительства и существующего порядка средства к осуществлению вышеупомянутых идей, был особенно вредным агитатором, а посему сенат признаёт справедливым подвергнуть его строжайшему из наказаний, в 284 ст. поименованных, т. е. по 3-ей степени в мере близкой к высшей по упорному его запирательству, несмотря на несомненность доказательств, против него в деле имеющихся».
Второй – из советской поры, когда Чернышевский до слащавости превозносился.
«Сегодня советский народ, всё прогрессивное человечество отмечают 125-летие со дня рождения гениального русского учёного, философа-материалиста, писателя-публициста, великого революционного демократа <...>. С глубочайшей признательностью народы Советского Союза чтут память Чернышевского. В страшную эпоху царского самодержавия он смело поднял…»
Живые буквы Чернышевского и мёртвые знаки одинаково равнодушных приговоров – хулительного и комплиментарного. И не знаешь ещё, какой хуже…

* * *
После Саратовской гимназии был Петербург. Самозабвенная работа в журналах. Жар полемик. Запах свежей типографской краски. Белинский и Добролюбов. К слову, раз уж пришлось, хорошо сказал о Добролюбове Чернышевский несколькими годами позже в трагическую минуту: «…умер оттого, что был слишком честен». Это зимой он сказал, в распахнутой шубе, со слезами на глазах. И кто-то в толпе прошептал испуганно: «…достанется же ему». Достанется…
Но это всё потом. А пока, в Петербурге, на набережной реки Ждановки, 7, или, скажем, в Поварском переулке счастливые молодожёны Чернышевские устраивают по субботам приёмы. С угощениями, конечно, шумными танцами, музыкой. Ольга Сократовна ведь пела прекрасно и вообще была музыкальной натурой. Как-то заглянул к Чернышевским Иван Забелин – Илья Муромец русской истории. Потом пишет: «… жена его милая особа, вроде цыганки, недурна собою, и супруги, кажется, до сих пор по уши влюблены друг в друга. После обеда она поила его кофе, перемешанным частыми поцелуями, села к нему на колени, обняла голову, давала по глотку кофе и по поцелую».
Правда, Николай Гаврилович посидит-посидит с гостями, возьмёт «скучный» стакан чаю да и пойдёт в свой кабинет, извинительно улыбаясь: «Нужно заметку для журнала дописать, завтра в редакцию…» Так, между прочим, рождались шедевры критической мысли – «Очерки гоголевского периода русской литературы» для «Современника» или «Русский человек на rendez-vous» для «Атенея».
Кстати, о rendez-vous. С некоторых пор чуть ли не в тон вошло упрекать жену Чернышевского: мол, не была так верна, как следовало бы, и всё прочее. Скажу так: не нам с вами быть моралитэ. ОльгеСократовне поклон нижайший только за то, что всегда повторяла детям – Александру и Михаилу: «Главное – помнить, что вы сыновья самого честного из честнейших людей».

* * *
Гаврила Иванович, отец Чернышевского, прохаживается по небольшой комнате, из окон которой видна Волга, и диктует: «Желай всегда доброго; истины всегда держись; лжи и обмана избегай; учение полезно: учись, не ленись; счастье непостоянно; ешь и спи умеренно; юным прилична скромность». А ещё это: «Честный человек всеми любим». И перо восьмилетнего Николеньки со старанием выводит аккуратные буквы. Вот и сошлись они в трагической фигуре Чернышевского, максимы-парадоксы нашей гуманитарной культуры и вообще нашей истории – «…умер оттого, что был слишком честен» и «Честный человек всеми любим».

* * *
Находиться рядом с Чернышевским – ну то есть апеллируя к его системе ценностей, памятуя о его нравственной стойкости, о его неизменном гуманизме – действительно трудно. Но ведь это писатель, без которого (вне которого, забыв которого) жить как-то стыдно. И бедно. Нет, не обойтись без Чернышевского, не существует без него истории русской литературы. Где-то в ссылке, в редчайший – чуть ли не единственный – за многие годы день свидания с семьёй Николай Гаврилович подарил сыну Михаилу коробочку с изображением диковинного павлина на крышке. В ней Михаил хранил потом письма отца. Так вот, Чернышевский – не обыденный, не скучный.Он требует ответных усилий читателя. Это да. Но свет его ярок.
Зайдёшь в гостеприимную Музей-усадьбу Чернышевского, осмотришься в уютном дворике, тронешь рукой мудрую древесную кору, перебросишься парой фраз с Галиной Платоновной Мурениной, подвижницей музейного дела, ведшей музей почти 45 лет, пройдёшься по комнатам, где раздавался когда-то детский смех, поднимешься во флигель, откуда видать Волгу. Другую. Но и ту же, конечно…
А у памятника живые цветы – красные розы. (Уж не те ли, что бросила в час гражданской казни к ногам «государственного преступника» отчаянная Мария Михаэлис?) И что-то вроде как в тебе отзывается. И хоть как-нибудь, хоть на ходу, хоть на переменке между унылыми экзерсисами, что нахально прут изо всех щелей, учишь уроки Чернышевского. Всё равно учишь. Точно школьник-гимназист. Не соглашаешься с учителем запальчиво, в спор бросаешься, протестуешь, говоришь своё, своё поминаешь.
Я вот вспоминаю Демченко. Адольф Андреевич трагически погиб несколько зим назад в пожаре. Он мог бы спастись. Он же книги начал спасать – бросать их в снег из окна. Книги – они для учёного, для мыслителя – драгоценные. Не безличные, а раритетные – с карандашными пометками великих филологов Покусаева и Скафтымова… Ну, стало быть, спасал. А сам задохнулся в дыму. «Это не смерть профессора Демченко, – говорили тогда. – Такого не должно было случиться…» Я и сам говорил. Теперь же думаю – могло ли быть иначе? Пропись Чернышевского детскую мне Демченко показывал. Если уж выводить буквы, если служить слову, – то, значит, до самого последнего вздоха.
И так отляжет вдруг от сердца, так хорошо, вольно сделается на душе…

…А зимой, знаете, самой зимой,в саратовские сухие морозы, у памятника, всё к солнышку смотрящего,снег оттаивает. И на отталочке, на пригреве,жмутся друг к дружке собаки. Они-то, бездомные-бесхлебные, точно знают, кто их заступник.

Иван Васильцов
член Союза писателей России,
доктор филологических наук,
профессор кафедры русского языка и культуры речи
Саратовской государственной юридической академии,
лауреат Международной литературной премии им. И. А. Гончарова, всероссийской премии им. М. Н. Алексеева,
лауреат премии Всероссийского общества «Знание» «Просветитель года» (2021 год)